27 октября 2026 года в Almaty Museum of Arts я выступил на Международной конференции ЮНЕСКО и CIMEA по высшему образованию, искусству и устойчивому развитию «Устойчивая Центральная Азия: Шёлковые пути образования, искусства и ИИ» ("Sustainable Central Asia: Silk Roads of Education, Arts, and AI").
Подробнее о конференции на сайте ЮНЕСКО.
Официальная программа (PDF на английском языке)
Скачать официальную программу конференции UNESCO / CIMEA (PDF)
В программе моя тема была обозначена как "Museums and Cultural Institutions as Spaces for Connection and Exchange" («Музеи и учреждения культуры как точки коммуникации и обмена опытом»). Но, готовясь к разговору с представителями университетов, культурных институций и международных организаций, мне хотелось показать более длинную цепочку связей — от развития цивилизации и креативной экономики до музейной памяти и цифрового бессмертия.
Обычно эти вопросы существуют в разных профессиональных дисциплинах. Экономисты обсуждают инновации и производительность, художники — творчество и свободу выражения, университеты — качество образования, музеи — сохранение наследия, технологические компании — архитектуру цифровых систем. Однако изменения, с которыми мы сталкиваемся, всё чаще разворачиваются именно на пересечении этих областей.
Ниже я представлю основные идеи моего выступления: сохраняя последовательность аргументации и смысловые акценты, я чуть подробнее остановлюсь на важных моментах, которые во время конференции пришлось изложить предельно кратко.
Все модели ошибочны, но некоторые полезны
Я начал выступление с высказывания статистика Джорджа Бокса "All models are wrong, but some are useful" («Все модели неверны, но некоторые полезны») (Box, George E. P.; Draper, Norman Richard. Empirical model-building and response surfaces. Wiley series in probability and mathematical statistics. New York: Wiley. 1987. p. 424). Это важная оговорка перед любой попыткой представить сложное развитие общества в виде схемы. Модель никогда не равна реальности. Она упрощает её, выделяет определённые связи и тем самым помогает увидеть вопросы, которые иначе трудно сформулировать.
Для меня ценность модели — не в её претензии на абсолютную истинность, а в том, позволяет ли она мыслить системно. Особенно сейчас, когда скорость технологических изменений часто не оставляет времени на осмысление их культурных, социальных и этических последствий.
Три революции, которые начинают происходить одновременно
Предлагаю рассмотреть три взаимосвязанные линии развития цивилизации: технологические революции, информационные революции и смену социально-экономических форм общественной жизни. Первая связана с производственными возможностями и инструментами, вторая — с передачей, накоплением и управлением знаниями, третья — с устройством отношений между людьми, собственностью, трудом и институтами.
Исторически между крупными изменениями в этих областях нередко проходили длительные периоды. Сегодня мы переживаем ситуацию, в которой развитие искусственного интеллекта, новых цифровых платформ, способов производства и социальных практик происходит почти одновременно. Эти изменения не просто следуют друг за другом: они усиливают друг друга.
Именно поэтому я считаю недостаточным говорить о цифровизации как об автоматизации привычных процессов. Мы наблюдаем изменение самой среды, в которой возникает знание, создаются продукты и строятся отношения. Цифровые платформы превращаются из отдельных инструментов в инфраструктуру общественной жизни. Следовательно, вопрос о том, кто проектирует и управляет этой инфраструктурой, становится вопросом о будущем общества.
Креативное общество и экономика знаний
Если интеллектуальная деятельность всё сильнее влияет на создание ценности, то закономерно возрастает значение креативной экономики. Я понимаю её не только как совокупность художественных профессий и культурных индустрий. Речь о более широком процессе, в котором знания, идеи, исследование, дизайн, программное обеспечение и другие результаты творческой деятельности становятся важным источником развития.
Для стран, значительная часть экономики которых зависит от добычи ресурсов или иных ограниченных материальных факторов, расширение интеллектуальной и креативной составляющей особенно существенно. Это не означает, что традиционное производство утратит значение. Однако возможности роста через создание знаний и новых решений устроены иначе, чем возможности увеличения физического потребления ресурсов.
Здесь необходимо методологическое уточнение. В разных государствах и исследованиях понятие «креативные индустрии» охватывает разные виды деятельности. Где-то в него включают программное обеспечение и цифровые сервисы, где-то акцентируют исключительно культурное производство. Поэтому сопоставление показателей без анализа методики может вводить в заблуждение. Прежде чем обсуждать долю креативной экономики, нужно договориться, что именно мы считаем.
Но при любых определениях остаётся один принципиальный вопрос: как создаётся новое знание и каким образом оно превращается в социально и экономически значимый результат?
Художник, визионер, исследователь, инноватор
Чтобы ответить на этот вопрос, я показал на слайде условный «круг познания». Внутри него — то, что человечеству известно; за границей — то, что пока остаётся неосвоенным. По мере расширения знаний граница соприкосновения с неизвестным не исчезает. Напротив, у нас появляются новые вопросы.
Именно на этой границе я предлагаю поместить художника — в широком смысле слова, как человека с творческим мышлением, способного увидеть то, чего ещё нет в привычных моделях. Художник не обязательно владеет всеми инструментами будущей реализации идеи. Но он может поставить вопрос иначе и обнаружить возможность, которую специалисты внутри существующей системы не замечают.
Дальше возникает визионерское предположение, затем исследовательская задача, инновационное решение, разработка продукта и, в некоторых случаях, массовая практика. Со временем часть таких результатов становится культурной нормой и попадает в пространство наследия. В моей схеме это не жёсткая последовательность и не универсальная история любого произведения; скорее модель движения между воображением, знанием, производством, культурой и памятью.
Так становится заметна связь между, казалось бы, далёкими областями. Источник будущего сектора экономики иногда появляется в художественном эксперименте. А технологии, которые спустя годы кажутся совершенно обычными, в момент рождения могли быть радикальным выходом за пределы привычных способов видеть и понимать мир.
Зачем университету искусство: логика STEAM
Именно с этим связана для меня ценность STEAM-подхода, соединяющего науку, технологии, инженерное дело, искусство и математику. Мне кажется неудачным трактовать букву A (Art) как факультативное украшение точных наук. Искусство здесь важно как особый способ исследования и постановки задач.
Художники нередко оказываются среди первых, кто экспериментирует с новыми материалами и инструментами, поскольку их цель не ограничена существующим набором функций технологии. Они пробуют использовать её иначе, иногда ошибаются, иногда создают нечто, чему ещё нет названия. Поэтому междисциплинарное образование должно не только учить правильному использованию готовых решений, но и создавать пространство для риска, эксперимента и интеллектуальной самостоятельности.
В ходе конференции эта мысль пересекалась с выступлениями Франческо Монико об искусстве как связующей дисциплине. Для меня здесь особенно важно не противопоставление искусства науке, а возможность их взаимного усиления. Новые формы знания появляются тогда, когда разные методы не подменяют друг друга, а вступают во взаимодействие.
Креативная экономика невозможна без ответственности
Следующий шаг в моей аргументации связан с социальной ответственностью бизнеса. Невозможно всерьёз обсуждать устойчивое развитие культуры, науки, доступности образования и музеев, не учитывая роль компаний и организаций, которые обладают ресурсами и принимают решения об их использовании.
Я обратился к истории концепции корпоративной социальной ответственности: работам Говарда Боуэна, пирамиде ответственности Арчи Кэрролла, современным подходам CSR и ESG. Их смысл, на мой взгляд, не в том, чтобы искусственно разделить экономический результат и общественную пользу. Напротив, речь о необходимости учитывать последствия решений для людей, общества, природы и будущих поколений.
Здесь полезно и сопоставление с ISO 26000 — руководством по социальной ответственности. Разные культуры и институциональные среды по-разному описывают обязанности организаций, благотворительность и участие бизнеса в общественной жизни. Но само требование ответственно относиться к последствиям своей деятельности постепенно становится общим языком сотрудничества.
Для музея это не отвлечённая тема. Развитие современных культурных институций, доступность их программ, исследовательские проекты и технологическая инфраструктура нередко возможны благодаря долгосрочному взаимодействию с социально ответственными партнёрами. И качество такого взаимодействия зависит от того, разделяют ли стороны понимание целей и общественного результата.
Как оценивать общественное воздействие искусства
Есть ещё одна связанная тема, которую важно не потерять в разговоре о креативной экономике: как мы понимаем социальное воздействие искусства. Я показывал исследование, посвящённое картированию научных работ в этой области. В нём различимы три крупных направления: связь искусства с культурой и обществом, связь искусства с образованием и связь искусства с благополучием человека.
Это полезное различение. Мы часто пытаемся доказать значимость культуры единственным числом: посещаемостью, объёмом рынка, стоимостью произведений или финансовым результатом проекта. Но социальное действие искусства многомерно. Оно может быть связано с формированием сообществ, приобретением знаний, изменением отношения к наследию или личным опытом человека.
Отсюда возникает практическая задача для музеев и университетов: учиться исследовать последствия культурных и образовательных проектов, не сводя их целиком к экономическим метрикам. При этом важно не подменять доказательство воздействия красивым заявлением о нём.
От сохранения вещей к сохранению культурной памяти
Теперь вернёмся к музею. В моей презентации я рассматриваю музеи как институты памяти. Их ответственность — отбирать, изучать и сохранять историческое и культурное наследие, обеспечивать его осмысленную интерпретацию и доступ к нему. Это относится не только к физическим предметам, но и к сведениям о них, а всё чаще — к объектам, которые изначально существуют в цифровой среде.
Уже в 2003 году ЮНЕСКО приняла «Хартию о сохранении цифрового наследия». Сам факт существования такой хартии показывает, что проблема не родилась вместе с сегодняшними системами генеративного ИИ. Однако в наши дни она обретает иные масштабы. Человечество создаёт огромные массивы цифровых материалов, но далеко не всё, что создано, сохраняется, проверяется и остаётся доступным.
Классическая музейная практика сформировалась вокруг материального объекта и его контекста. Новые формы цифрового наследия требуют расширения этой оптики. Как отбирать цифровые материалы? Что будет считаться подлинником? Как сохранять данные, программную среду и возможность воспроизведения? Кто будет отвечать за долговременную доступность и интерпретацию? Без ответов на эти вопросы мы можем потерять значительную часть памяти нашей собственной эпохи.
Оцифровка и цифровой двойник — разные задачи
Следующий технологический этап я описываю как переход от оцифровки к цифровым двойникам. Цифровая фотография, трёхмерная модель и цифровой двойник не являются синонимами. Изображение позволяет увидеть объект; более сложная модель может содержать сведения о его структуре, материале, происхождении, состоянии, изменениях и взаимосвязях с другими объектами. При наличии достаточного качества данных она открывает новые возможности изучения и реконструкции.
Отсюда возникает интерес к цифровому восстановлению и воспроизводству объектов. 3D-печать, пространственные технологии и исследовательские направления, связанные с материалами и биопечатью, позволяют поставить вопросы, которые совсем недавно находились преимущественно в сфере фантастики. Но я сознательно различаю технологически доступное сегодня, лабораторные эксперименты и долгосрочные гипотезы. Создание точного цифрового двойника само по себе ещё не означает возможности полного воспроизведения оригинала.
Для музея особенно важно не потерять происхождение и интерпретацию объекта в процессе технологического воспроизведения. Чем убедительнее становится реконструкция, тем яснее посетителю должно быть, где заканчивается документальное свидетельство и начинается исследовательская гипотеза.
Что, если мы научимся сохранять не только изображение?
Ещё сложнее вопрос о формах человеческого опыта. Сегодня музей в основном работает с вещами, изображениями, текстами, звуком и документами. Но как изменится наша задача, если технологии позволят фиксировать и воспроизводить дополнительные измерения восприятия: тактильные ощущения, запахи, пространственную среду, эмоциональные реакции или субъективную память от первого лица?
Нейроинтерфейсы, иммерсивные среды, мультисенсорные системы уже исследуются и применяются в отдельных контекстах. Это не означает, что у нас есть технология надёжной записи и передачи полного человеческого переживания. Однако сам горизонт этих исследований важен для музейной философии. Мы обязаны заранее спрашивать, что может стать объектом сохранения, какие новые права возникнут у человека и какие компетенции понадобятся специалистам.
Параллельно изменится и сам посетитель. Реальный, виртуальный и смешанный опыт всё чаще будут пересекаться. В результате музей перестанет быть ограничен только физическим залом, но не утратит ответственности за подлинность источников и осмысленность взаимодействия.
Цифровая душа музея и многомерность музейного пространства
Для описания будущей интегрированной среды я использую выражение «цифровая душа музея». Это не попытка приписать технологии сознание. Речь о системе, которая соединяет данные коллекций, научные знания, философию и миссию институции с современными способами взаимодействия: искусственным интеллектом, цифровыми двойниками, виртуальной и дополненной реальностью.
В такой модели технологии не существует отдельно от самого музея. Они должны продолжать его исследовательскую и общественную функцию, делать знание доступнее и создавать новые формы общения с посетителем. Подлинность, открытость и культурная ответственность должны быть частью архитектуры системы, а не дополнением к эффектной визуализации.
Меня также интересует вопрос совместимости виртуальных музейных пространств. Если у каждой институции будет своя замкнутая среда, мы воспроизведём в цифровом мире старые барьеры доступа. Поэтому стандарты данных, интерфейсы и протоколы взаимодействия между платформами имеют значение не меньшее, чем качество отдельных цифровых проектов.
Цифровое развитие начинается с честности
Я специально подчеркнул во время выступления: для меня «цифровое» — это не только про оборудование или программное обеспечение. Это также про прозрачность, доступность, отсутствие намеренных искажений и достоверность. Любая цифровая система наследует качество данных и культуру людей, которые её создают.
Можно построить красивую трёхмерную модель исторического объекта, но если исходные сведения недостоверны, мы лишь сделаем ошибку более убедительной. Можно научить алгоритм отвечать от имени исторического персонажа, но без документированных источников и ограничений такой персонаж быстро превратится в фантазию, которую пользователь примет за свидетельство.
Поэтому я связываю цифровое развитие музеев не только с технологическими компетенциями, но и с организационной культурой, этикой исследователя, профессиональной ответственностью и правилами проверки информации. Именно эти вопросы определяют границу между цифровым культурным наследием и его имитацией.
Цифровое бессмертие: новый объект наследия или новая иллюзия?
Самая сложная часть моего выступления была посвящена цифровому бессмертию. Вопрос о том, что остаётся от человека после его смерти, существует столько же, сколько человеческая культура. Отношение к конечности жизни влияет на то, как мы живём, что считаем значимым и какой след хотим оставить.
Технологии открывают новый ракурс этого вопроса. Мы можем сохранять письма, изображения, голос, профессиональные знания, воспоминания и другие свидетельства жизни человека. На основе таких данных возможно создавать цифровые модели, которые отвечают на вопросы или воспроизводят отдельные особенности его коммуникации. Но подобная модель не тождественна личности и не доказывает продолжения сознания человека. Эта граница принципиальна и с философской, и с этической точки зрения.
Для музеев возникает совершенно новая проблема: может ли интерактивный цифровой двойник человека стать особым объектом культурного наследия? Если да, то кто вправе его создавать, какие сведения разрешено использовать, кто определяет границы поведения модели и как должна обозначаться степень её достоверности?
Накануне моего выступления я задал вопрос о цифровом бессмертии Микеланджело Пистолетто во время его дистанционного разговора с участниками конференции. Он предложил смотреть на проблему через вклад человека в общее пространство культуры: художественные образы и связи могут продолжать действовать после автора. Для меня это важное отличие между технологической мечтой о бесконечном существовании и реальным культурным продолжением человеческой деятельности.
Подлинность, права и цифровая идентичность
Если цифровой двойник человека начнёт участвовать в общественной коммуникации, обычного технического вопроса «Работает ли модель?» будет недостаточно. Потребуется проверять происхождение данных, согласие на их использование, точность репрезентации, границы допустимых изменений, ответственность разработчиков и возможность отзыва доступа.
Я рассматриваю блокчейн и другие механизмы прослеживаемости как потенциальные инструменты фиксации происхождения цифровых объектов и истории изменений. Но запись в распределённом реестре не превращает ложную информацию в истинную: она может подтвердить, что определённая запись существовала или изменялась в определённом порядке, но не гарантирует корректность её первоначального содержания.
Поэтому подлинность цифрового наследия нельзя делегировать одной технологии. Она должна обеспечиваться системой методов: качественным документированием, экспертной проверкой, ясным разделением фактов и реконструкций, правовым основанием, этикой хранения и прозрачностью для пользователей.
Что нужно исследовать уже сегодня
Я не предлагаю ждать момента, когда появятся совершенные цифровые личности или универсальная музейная метавселенная. Наоборот, методологическую работу нужно начинать раньше, чем технология станет массовой.
В презентации я обозначил несколько направлений: матрица данных для цифрового двойника культурного объекта; методы реконструкции исторического персонажа; модели прижизненного цифрового двойника человека; принципы взаимодействия людей и таких моделей; возможные формы взаимодействия цифровых субъектов между собой. Это исследовательская программа, а не описание уже созданной и действующей системы.
В ней должны участвовать не только инженеры и разработчики. Нужны музееведы, историки, архивисты, философы, психологи, юристы, специалисты по этике, художники и педагоги. Предмет слишком сложен для одной дисциплины. И именно поэтому он представляет интерес для университетов, которые хотят учить не только использованию существующих технологий, но и постановке новых исследовательских задач.
Музей, университет и художник: приглашение к совместной работе
Завершая выступление, я вернулся к идее музея как пространства диалога. Мне важно, чтобы музей не существовал в стороне от образования, науки и технологического развития. Совместные лекции, исследования, образовательные программы, экспериментальные проекты и профессиональные сообщества позволяют проверять сложные идеи на практике и формировать новые компетенции.
Одним из таких форматов для нас является Museum Visual Club при Almaty Museum of Arts — открытая платформа общения специалистов по фотографии, визуальным технологиям, цифровому культурному наследию и современным способам создания и изучения изображений. Но смысл этой инициативы шире отдельного клуба: музей может становиться местом встречи дисциплин, для которых в традиционной институциональной структуре часто не находится общего пространства.
В конце концов, вопрос не только в том, какими будут музеи через сто или тысячу лет. Гораздо важнее, какие решения мы принимаем сегодня: что признаём достойным сохранения, какое знание считаем достоверным, кого приглашаем к совместной работе и перед кем несём ответственность.
Если мы хотим сохранить культурное наследие для будущего, нам придётся научиться думать о самом будущем гораздо глубже. И, возможно, именно союз художественного воображения, исследовательской дисциплины и технологической ответственности поможет это сделать.
Источник: авторский архив Владимира Определёнова.